Русская проза 20-х годов ХХ века - что читается и интересно нашему современнику сегодня? Кроме лирико-романтических произведений Александра Грина, научной фантастики Александра Беляева, Владимира Обручева и Алексея Толстого, романов-эпопей Шолохова, Горького и Булгакова, сатиры Зощенко и Ильфа и Петрова, многие тогдашние звучные книги остались в прошлом и затерялись во времени.
Художественное своеобразие литературы, стоящей на почве революции и Гражданской войны, излишне схематичный показ исторических перемен и процесса формирования нового человека с его непримиримыми идейно-политическими противоречиями, для которого служение долгу превыше всего, заставляют современного читателя с недоумением отложить книгу в сторону.
А вот повесть Бориса Лавренёва «Сорок первый», пережившая вождей, генеральных секретарей, исторические катаклизмы с последующим распадом страны, жива и не отпускает читателя и кинозрителя уже более ста лет. Почему? Что уж такого необычного и выходящего за рамки обыденности несёт трагическая история любви борца с социальным злом «круглой рыбачьей сироты» Марютки Басовой и рефлексирующего, избалованного поручика Говорухи-Отрока?
И сама биография советского писателя Бориса Лавренёва вполне годилась для подготовки сюжета многопланового романа.
История отца писателя, Андрея Филипповича Сергеева, иная – о его семье вообще ничего не известно, кроме того, что его родители были безжалостно зарезаны грабителями на дороге из Херсона в Николаев. Троих детей разбойники пощадили, их забрал к себе и воспитал мелкий чиновник херсонской таможни Сергеев. Андрей, отец писателя, стал хорошим учителем, преподававшим русский язык и литературу.
Завязка жизненного романа, в общем-то, не новая: как и гриновский Артур Грэй, Боря Сергеев рос в своем собственном мире - им стала библиотека со «стенами, заключившими жизнь в самой толще своей», с историями о подвигах, путешествиях, открытиях далёких неведомых земель. Прочтя залпом роман Даниэля Дефо «Робинзон Крузо», Борис твёрдо решил стать моряком, и однажды собрал нехитрые пожитки в узелок и тайком от родителей отправился в Одессу, где смог устроиться на на пароход «Афон». На берег сошел в Александрии – намеревался наняться матросом на любое судно, которое шло в Гонолулу. До заветной страны так и не добрался: в итальянском порту Бриндизи его сняли с палубы итальянские карабинеры.
Первая попытка «пройти во врата литературного Эдема» случилась летом 1905 года. Ошеломленный чтением лермонтовского «Демона», юноша за три месяца каникул написал поэму «Люцифер», размером в тысячу пятьсот строк, чистейшим, как казалось юному стихотворцу, четырехстопным ямбом. Творческий порыв на корню прервал отец-словесник, давший добрый совет спрятать поэму подальше с глаз людских. Ночью Борис схоронил «Люцифера» под акацией на бульваре, завернув в компрессную непромокаемую бумагу. Наверное, поэма и сейчас мирно покоится в земле на углу бывших Виттовской и Говардовской улиц в старом Херсоне…
После гимназии Борис Сергеев поступил на юрфак Московского университета, но поэзия не отпускала - студент-первокурсник писал запоем и беспощадно рвал большую часть из написанного, оставляя лишь те стихи, в которых был полностью уверен.
«В 1913 году я, – вспоминал впоследствии писатель, – сам не знаю почему, примкнул к группе эгофутуристов, возглавляемой Шершеневичем. Вероятно, из врождённой склонности к эпатажу. От этого периода осталось у меня знаменитое произведение: «Истерика Большой Медведицы»:
Грянула война. Пришлось проститься и с мирной жизнью, и с футуризмом всех формаций - литературные стычки и скандалы, игры «в стихотворные бирюльки» растворились в одной огромной беде, которую никак нельзя было обойти стороной…
Молодой поэт поступает в военное училище, где по ускоренной программе готовят офицеров. С 1915 года артиллерийский поручик Борис Сергеев воюет в 6-м Кавказском мортирном дивизионе, получает ранение и тяжелейшее отравление газами. После Октября оказался в армии Деникина, но очень скоро устал от стрельбы и безостановочного насилия. В самых растрепанных чувствах отправился на родину, повидать отца и посоветоваться - не стоит ли уехать, пережить смутное время вдали от России и вернуться, когда жизнь хоть немного наладится?
В своей автобиографии Борис Лавренёв приводит слова своего отца, старенького учителя русского языка, врезавшиеся ему в память навечно:
В небольшом по объему произведении целых десять глав, где великолепно переплетаются светлая ирония и юмор, героический пафос и настоящая драма, романтика и неприкрашенная реальность.
Драматичная в своей безысходности история любви двух непримиримых врагов-антагонистов, находящихся на разных концах социальной лестницы, просто не могла окончиться хеппи-эндом, даже мысли такой у читателя не появляется.
Нечаянное чувство, вспыхнувшее у героев повести друг к другу, все-таки не случайно: у поручика оно возникает из благодарности за спасение от неминуемой смерти, а у Марютки - за приоткрывшийся ей мир другой, праздничной жизни, где нет места ни жирной от рыбьих потрохов скамье, на которой она с семилетнего возраста разделывала астраханскую промысловую сельдь, ни негнущихся брезентовых рыболовецких штанов. Зато так много хороших сказок, к которым страстно тянулась впечатлительная и наивная Марюткина душа. Не последнюю роль в возникновении неодолимого притяжения сыграло и то, что на Руси всегда составляло главное слагаемое любви - простецкая бабья жалость. Когда Марютка пожалела и стала выхаживать тяжело заболевшего пленника, тут-то её и «укололо острой болью в груди» и прозвучало впервые: «Дурень ты мой, синеглазенький»!
Ни одним намёком Лавренёв не возвышает рафинированного дворянского сына и не унижает диковатую рыбацкую дочь. Юноша и девушка на языках разных культур говорят об одном — о том, что они обрели настоящее счастье, о том, что любовь сравняла их и подняла над растерзанным войнами миром.
Идиллическая робинзонада закончилась очень быстро, разбившись о стену непонимания, диаметрально разного представления о собственном будущем и будущем многострадальной России: истосковавшемуся по покою Вадиму нужен только домик под Сухумом, книги, в которые можно зарыться, выпросив у них прощения за предательство, Марютке - борьба до полной победы мировой революции. Доходит и до прямых оскорблений:
Неизбежность трагического финала очевидна. При появлении у берега бота с белогвардейцами Марютка тут же вспоминает наказ комиссара Евсюкова, чтобы живым кадета ни за что не сдавать…
Несгибаемый красноармеец Марютка Басова попросту сломалась, забыла о борьбе и мировой революции, убив своего единственного любимого человека,- осталось только горькое бабье отчаяние от осознания непоправимости случившегося.
Высокий трагедийный пафос повести Бориса Лавренёва продолжает напоминать нам о том, что на земле существуют высшие ценности: человеческая жизнь, сострадание, молодость, любовь. И если эти ценности уничтожаются даже во имя самых верных принципов, то неизбежно будет попрано и само чудо жизни. И как страшно доносится до нас исступленное обращение в пустоту незадачливого поручика Говорухи-Отрока:
Спасибо, что дочитали до конца! Подписывайтесь на наш канал и читайте хорошие книги!
